В плеере играла какая-то французская группа, этнические флейты переливались из одного наушника в другой, соревнуясь в музыкальности c клавишными. Был погожий осенний день, из тех, когда светит солнце и на небе ни облачка, но его свет уже не может согреть и лучи призрачны и прозрачны. Сегодня все впитывало в себя прекрасную солнечную погоду, все замерло, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть остатки лета.
В институт сегодня ходить бессмысленно, все равно, после первой же лекции треть группы уйдет пить пиво в скверик перед главным корпусом, а оставшаяся половина будет зевать в аудиториях и пропускать мимо ушей слова лекторов. Да им самим в такой день сложно быть сосредоточенными и выдерживать структуру занятия. Историк наверняка распустит всех с полпары, как он частенько делает, и это будет лишним поводом не ходить на семинар по линейной алгебре. Да к тому же семестр только начинается и все можно нагнать в предстоящие месяцы. Пожалуй, сегодня Костик пропустит занятия.
Можно зайти к друзьям в общагу, все они – ярые прогульщики, и конечно на лекции не пошли, тем более на первую пару. Вообще сегодня пятница и можно куда-нибудь рвануть. Сегодня 14-е сентября, и сегодня Аэрофлот объявил о скидочной распродаже билетов. Можно долететь до Крыма за 1500 рублей, это дешевле купейного и чуть-чуть дороже плацкартного билета.
На вахте общежития молоденький вахтер потребовал пропуск, стараясь придать своему голосу как можно более строгий и внушительный тембр. Выглядело это смешно, но Костику лень было спорить, он махнул студенческим, вахтер успокоился и отпустил стопор вертушки. Вертушка скрипнула, Костик прошел мимо двух симпатичных студенток, стоявших в ожидании лифта, и бодро зашагал по лестнице на четвертый этаж, перешагивая через две ступеньки. Комната на четвертом этаже была не закрыта, дверь от легкого стука распахнулась. В лицо Костика пахнул теплый спертый воздух, сквозь плотно занавешенные шторы в некоторых местах пробивались лучики солнца, в них кружилась потревоженная пыль. В комнате никого не было. Странно, подумал Костик, и, прикрыв за собой дверь, сел за компьютер Влада. Компьютер был включен, Интернет работал. Костик зашел на страничку Аэрофлота, чтобы еще раз убедиться в том, что скидки существуют. Скидки существовали, и, по сути, ничего не держало Костика в надоевшей за два года учебы Москве. Друзья так и не объявлялись, и Костик подумал, что это даже к лучшему.
Костик залочил компьютер и быстро вышел из комнаты. Включив плеер погромче, Костик бодро шагал к станции метро, прикидывая, сколько может потратить денег на эти выходные, чтобы хватило еще на две недели учебы. Получалось недурно, Костик на прошлой неделе заработал на висячке несколько сотенных бумажек, оставались еще стипендиальные деньги за лето, да и даденное родителями месячное пособие на питание еще не успело закончиться. В рюкзаке побрякивали железки – несколько карабинов, спусковое, жумар. Костик так и не выложил перепачканное мастикой снаряжение из рюкзака, и теперь оно лежало мертвым грузом на дне, изредка издавая металлические звуки.
В кассе Аэрофлота билетов в Симферополь по скидочной цене не оказалось, а платить двести баксов за билет в один конец Костик не хотел. В Адлер тоже билетов не было. Костик стоял в недоумении перед кассой. Он уже настроился на два теплых денька на морском берегу. Может поездом? Нет, это только в воскресенье туда приедешь, в понедельник не вернешься, пропустишь матан – а матан пропускать нельзя. Стоявшая сзади женщина нервно перебирала ремешок дамской сумочки и нетерпеливо переминалась с ноги на ногу. Екатеринбург на сегодня? Кассирша набрала запрос системе, система крякнула и вывалила на экран прогоревшего четырнадцатидюймового монитора наличествующие места. Туда сегодня, 19.20, обратно 7.30, понедельник утро, 9.30 в Шереметьево, 2400, устроит? Да. Нервная тетушка сзади переминалась с ноги на ногу, как будто хотела в туалет уже третий час, но терпеливо молчала. Может быть потому, что Костины ботинки не были зашнурованы, на шее висел красный бандан и в ухе торчала сережка с костями и черепом.

Костик вышел из автобуса, идущего из аэропорта, в центре города. Он уже знал, что последний автобус в Бредово через пятьдесят минут, и, купив билет в кассе автовокзала, Костик двинулся в Макдоналдс. Два чиза, кофе с молоком, девятку нагетсов и сметанный соус. Еще два чиза завернуть с собой. Глядя на внезапно потемневшую улицу и зажигающиеся огни сквозь стекло аквариума, Костик думал о прожитых годах. Люди вперемешку с машинами двигались, моргая фарами, все сливалось в мелькающий поток, разлившийся в стороны. Оживленная улица – как артерия кровеносной системы города. Она пульсирует, неся своей пульсацией жизнь мегаполису. Где же сердце этого города? Вот в Москве понятно – сердце – это Кремль. Или мавзолей, на худой конец. Хотя наверное нет, мавзолей – это как некий сердечный рудимент, а сердце, все-таки, Кремль. Костик дожевывал последний бутерброд, до автобуса пятнадцать минут, наверняка он уже ждет на остановке. Сделав большой глоток остывшего кофе, Костик вышел.
Знакомые уральские скалолазы прислали описание пути по смс и обещали встретить, поэтому Костик был спокоен. Еще в Шереметьево он вспомнил своих давних друзей, с которыми постоянно пересекался на юношеской России по скалолазанию, и написал своему бывшему сопернику, что летит в Екатеринбург. Тут же пришел ответ – приезжай, лазаем все выходные на натуральном рельефе, урочище Черное, автобус до Бредово, ехать до конечной, далее написать смс, и встретим.
Костик глядел на проносящиеся по встречной полосе автомобили, фейерверк из фар и огней города действовал усыпляюще, впрочем как и кофе, выпитый в макдачной. Костик закрыл глаза и незаметно для самого себя погрузился в сон. Два часа пролетели незаметно, и когда Костик открыл глаза, пассажиров в салоне заметно поубавилось. Придурковатого вида сосед изчез, да и собственно кроме него осталось еще двое молодых людей на переднем сидении Икаруса. Старица, следующая Бредово, конечная. Молодые люди вышли в Старице, оставив Костю наедине с собой и своими мыслями.
Костика встретил всегда веселый и жизнерадостный Ваня, крепко пожав руку, немного покривлялся, и, рассказывая наперебой друг другу о случившемся за полтора года, прошедшие с тех пор, как Костик забросил спорт и стал примерным студентом, друзья бодро зашагали в горы. Через сорок минут ребята добрались до палатки, стоящей на опушке уходящего вверх. Здесь были Нина и Володя – знакомые лица, но лично Костик их не знал. Сидели, пели песни у костра, ужинали макаронами с тушенкой, рассказывали истории, смеялись, пили крымский портвейн. Думали о завтрашнем дне, рассуждали о сложном маршруте, который хотели пройти.

Небо становилось ниже и ближе, облака, казалось, плыли над самой землей, звезды светили намного ярче, чем обычно. Лунный диск нависал над ущельем, корона лунного света переливалась всеми цветами радуги. Заросли пожухшей травы играли лунными оттенками. Ноги и руки, налитые кровью, пульсировали вместе с сердцем, прыгучая энергия заполняла каждый мускул. Тело медленно опустилось на землю, стоять на четвереньках намного легче. Мир переливался тенями, низкие облака меняли форму и цвет. Звуки и запахи стали резче и отчетливей, можно было различить запах спящих людей, услышать тихое дыхание сквозь двойной тент палатки, резкий запах недоеденной тушенки, похрустывание веток и шелест листвы. Расстояния стали меньше, казалось до ближайшего леса рукой подать. К лесу ведет широкая дорога, раньше этой дороги не было, но теперь ее было видно явно по потемневшей и более низкой траве. Отчетливо шевелится каждая травинка, каждая травинка пахнет по особенному и двигается по особенному. Движения рук и ног входят в резонанс, дополняя движения травы, порывы ветра, покачивания макушек деревьев. Ощущение свободы, леденящая до дрожи гармония тела и окружающего мира, единство его движений и поклона облетающего куста, и падающего с него листа. Мир изменился, мир перестал быть человеческим. В этом мире не осталось ничего, приемлющего человека, человек был чужероден философии этого мира. Здесь не могло быть человека. Земля изгибаясь, танцует первобытный танец, двигаясь в своем ритме и увлекая все живое в осенний хоровод. Деревья живут, покачиваясь в такт этому дикому танцу, деревья разговаривают, перешептываясь между собой. Ручейки лунного света, проникая сквозь сомкнутые кроны, выхватывают изогнутые линии ветвей и стволов, как пляшущие отсветы костров. Это великое счастье быть частью этого мира, этого танца, этих отблесков, ходить по этой земле, пить эту воду из этого ручья. Это безумное ощущение силы и скорости, каждый прыжок согласован с движением пружины тела, кусты и трава расступаются, оставляя ровно столько места, сколько нужно для того, чтобы снова сжаться в пружину для следующего прыжка. Всемогущество и ничтожность, быть всем и быть каждой пылинкой одновременно. Человеческое стиралось из памяти, впуская новый мир в сознание.
Облака висели низко над землей и были твердые, как старые, обглоданные кости. Подпрыгнув, можно просунуть между ними руку, и дотронуться до шершавых бастионов. Небо отсвечивало неестественно-ярким синим светом, млечный путь мерцал, и можно было увидеть объем вселенной звезд. Некоторые звезды были далеко, некоторые ближе, некоторые висели прямо над облаками. В соседних деревнях тревожено выли собаки. Домашние животные всегда чувствуют, когда рядом что-то происходит, они чувствуют энергетику на расстоянии, и стараются обходить излучающие места стороной.
Волшебное сияние показывающейся полной луны разлилось по ущелью. Чувствовать силу природы, силу деревьев, силу Земли и камней, скакать сквозь пожухшую траву, приминая краями панциря зацепившиеся кусты. Идти на зов лесных теней, отбросив все сомнения, сквозь бурелом почерневшей опушки, большими шагами... Это необъяснимое чувство, когда хочется выть. Выть так, что глотка выламывается наружу, выть так, что собаки в соседних деревнях замолкают, и, поджав хвосты, просятся на руки к хозяевам. Люди холодеют от ужаса, слыша этот вой, закрывают засовы покрепче и лежат без сна до утра, и лишь под утро засыпают, крепко сжав в руках образа. Молчать нет сил, вой рвется наружу, вой наполняет энергией и опустошает.
Глупо возвращаться обратно. Нельзя вспоминать тот мир. Весь тот мир не стоит шелеста ночной травы под ногами. Вкусной воды. Быть частью, быть всем, быть планетой, быть лесом, быть кузнечиком, быть первым снегом, быть осенним листом, быть порывом ветра. Здесь даже камни могут говорить, здесь нет обид, нет раздраженности, нет обмана. Кролик, загрызенный волком, умирая, знает, что так должно быть, так надо. Быть съеденным это все равно, что заново родиться. Мир меняется, земля пульсирует, земля танцует первобытное танго, умереть – значит быть. Земля ничего не делает зря. Земля указывает пути, и невозможно ошибиться. Путь похож на рельсы, с которых нельзя свернуть, здесь нет недосказанности и недопонимания, все окружающее и сознание вместе указывают путь. Здесь нет желаний и нет возможностей, нет вероятностей и нет случайностей, здесь все спонтанно, но все предсказуемо. Здесь все известно, но неизвестно ничего, здесь настоящее танцует, а будущее туманно, и прошлое не тяготит разум. Жизнь это вечное движение, ничто не может оставаться на месте, горы растут и разрушаются, камни двигаются и пульсируют. Можно быть поскрипывающим четырехсотлетней елью, можно быть потоком горного ручья, таящим снегом или зарождающимся белесым туманом. Один раз попав в этот мир, невозможно вернуться обратно. Возвращение и прежний мир лишены смысла, только здесь можно жить, только танец этого мира можно назвать жизнью. Капельки росы падали с потревоженных стеблей, сырой осенний воздух проникал в легкие сквозь кожу, мягкие бесшумные шаги уносят глубже и глубже. Обратного пути нет и не может быть.

На утро Костик исчез. Его вещи лежали в палатке, в чуть примятой траве в тридцати метрах от палатки обнаружилась его футболка, ближе к опушке леса остальная одежда и ботинки. В тех местах видели снежного человека, но все кто встречался с ним взглядом, забывали место встречи и как он выглядит. После встречи с ним люди отчуждались, говорят, некоторые из них выходят осенней ночью на улицу и воют на луну, как волки.

01/10/2005